ПИСЬМО ПЕРВОЕ – Часть 4


ПИСЬМО ПЕРВОЕ – Часть 4

Вся труппа, родственники и выступающие стояли полукругом на сцене, остальные в партере, где были сняты передние десять рядов, и на балконе. Гроб в середине сцены, ногами к залу, изголовье приподнято, сцена от гроба почти до рампы завалена букетами цветов, над изголовьем висел темно-коричневый вязаный ажурный занавес из «Гамлета», собранный наподобие паруса, подобранного к рее, напоминал он еще раскрытые крылья ворона. На дальней стене сцены - фотография Высоцкого, снятая, видимо, лет пять назад: он в чем-то светлом, руки скрещены на груди, смотрит чуть вопросительно и немного вниз, как будто на себя теперешнего, на гроб. Во что он был одет, так ничего не помню, помню розу в руках, зажившие царапины на правой руке, видимо недельной давности (словно кошка поцарапала), и очень желтое лицо, которое нельзя было узнать, наверное, потому, что закрыто было самое характерное в лице Высоцкого - глаза. Казалось, что вдруг изменилась форма носа, ставшего горбатым, орлиным. Меня спросили, положили ли его в привычном свитере или в костюме, - не знаю, ей-богу, не знаю. Кроме руки и лица, занавеса, цветов, а главное, этой совершенно поразительной в такой обстановке фотографии, я уже ничего не видел. Была музыка - «Стабат-матер» (кажется Перголези), «Страсти по Матфею» Баха, «Ныне отпущаем» почему-то (видимо, по какой-то особой причине), «Танец рыцарей» из «Ромео и Джульетты» Прокофьева. Но, может быть, самое неизгладимое впечатление - прозвучавший в фойе за несколько минут до начала панихиды голос Высоцкого: несколько строчек из «Гамлета», переходящие потом в музыку и звукозапись, использовавшиеся в финале спектакля. «Что значит человек, когда его заветное желание еда да сон, - животное, и всё!»


| на главную страницу | стихи | дискография | фотогалерея | пресса | ссылки | |